Молодой хирург во время ночного дежурства принял бездомного, сбитого машиной…

Совпадение. Галлюцинации от усталости. Он выбежал из реанимации, шатаясь. Сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.

Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Медсестры испуганно смотрели на него. Воды прохрипел он. Ольга Васильевна подбежала к нему со стаканом.

«Дмитрий Иванович, что случилось? Вам плохо?» Он осушил стакан залпом. «Татуировка», – прошептал он. «У него на груди татуировка».

«Ну и что?» – не поняла медсестра. «У многих есть». «Такая же». Его голос сорвался.

«Точно такая же, как у моего отца». Ольга Васильевна ахнула, прижав руки к груди. Она работала в этой больнице еще тогда, когда Сергей Соколов не пропал. Она помнила его.

Дмитрий смотрел на нее безумными глазами. Он понимал, что должен сделать. Он должен был убедиться. Стереть все сомнения.

Он должен был найти ту самую фотографию, где отец был с голым торсом. Он помнил, что такая была в их старом альбоме. И он должен был сравнить. Даже если эта правда окажется страшнее любого кошмара.

Кабинет главврача Виктора Петровича Козлова был обставлен с тяжелой казенной роскошью. Массивный дубовый стол, кожаное кресло, портреты чиновников на стенах. Козлов, полный мужчина с одышкой и бегающими глазками, листал бумаги, делая вид, что не замечает стоящего перед ним Дмитрия. «Так что вы хотели, Соколов?» – наконец спросил он, не поднимая головы.

«У меня совещание через десять минут». «Виктор Петрович, я по поводу пациента из приемного». Начал Дмитрий, стараясь говорить спокойно. «Тот, что после ДТП.

Безымянный». «А, этот бомж». Козлов поморщился. «Слышал, вы там над ним всю ночь колдовали.

Героизм проявляли. Похвально. Но, надеюсь, вы понимаете, что наша больница не богодельня. Я понимаю, что наш долг – спасать людей, независимо от их социального статуса».

Жестко ответил Дмитрий. «Долг, долг», – передразнил его главврач. «У больницы тоже есть долги, Соколов. Перед тем за электричество и медикаменты.

А ваш пациент – это чистый убыток. Ни полиса, ни родственников, которые оплатят лечение. Кто за все это будет платить? Вы свои зарплаты?»

Дмитрий стиснул зубы. Спорить с Козловым было бесполезно. Этот человек мерил жизнь только деньгами. «Я хочу, чтобы его оставили в реанимации до полной стабилизации», – сказал Дмитрий.

И провели полное обследование, включая МРТ головного мозга. Козлов, наконец, поднял на него глаза. В них плескалось откровенное раздражение. «МРТ? Соколов, вы в своем уме? Вы знаете, сколько стоит одно исследование?»

«А очередь на аппарат. На месяц вперед. Я должен двигать плановых больных ради какого-то бродяги. У него могут быть скрытые травмы».

«Я подозреваю старую черепно-мозговую травму», – настаивал Дмитрий. «Ваши подозрения – это проблемы. Моя задача – оптимизировать расходы. Так что давайте поступим следующим образом.

Как только ваш пациент придет в себя, если он вообще придет, мы переводим его в городскую больницу для неимущих. А до тех пор – минимальный уход и никаких дорогостоящих процедур». Это мое окончательное решение. Дмитрий понял, что дальнейший разговор бессмысленен.

Он вышел из кабинета, чувствуя, как внутри все кипит от гнева и бессилия. В коридоре его ждала Ольга Васильевна. «Ну что?» – спросила она, увидев его лицо. «Как об стену горох», – глухо ответил Дмитрий.

«Сказал переводить как только очнется». «Негодяй», – вздохнула медсестра. «У него вместо сердца калькулятор». Она пошла рядом с ним по коридору.

«Дмитрий Иванович, а вы уверены насчет… татуировки? Может, просто похожие?» «Я не знаю, Ольга Васильевна», – честно ответил он. «Я уже ни в чем не уверен». «Голова кругом идет.

Мне нужно домой, найти фотографию. Только тогда все станет ясно». «Поезжайте, конечно». «А я тут присмотрю».

«Не дам его в обиду». Она говорила это с такой твердостью, что Дмитрий почувствовал прилив благодарности. В этом казенном мире еще оставались люди. Настоящие.

Вернувшись домой, он первым делом бросился к старому книжному шкафу, где на верхней полке пылились семейные альбомы. Мать сидела все в том же кресле, погруженная в свои мысли. Она даже не обернулась. Дмитрий достал толстый, обтянутый бархатом альбом.

Его руки дрожали, когда он начал перелистывать страницы. Вот он, маленький на руках у матери. Вот его первый школьный звонок. А вот он замер.

Та самая фотография. Лето. Они все семьей на даче. Отец, молодой, сильный, с голым торсом поливает из шланга визжащего от восторга маленького Дмитрия.

И на его груди отчетливо видна татуировка. Роза ветров, а в ее центре маленькая стремительная ласточка. Дмитрий опустился на пол, прижав альбом к груди. Сомнений больше не было.

Это был он. Его отец. Живой. После двадцати лет неизвестности он нашелся.

Нашелся в таком ужасном, немыслимом виде. Бездомный, искалеченный, без памяти. Что с ним случилось? Куда он пропал?

Почему не вернулся? Тысячи вопросов роились в его голове, не давая ответа. Но главный вопрос был другой. Что делать теперь?

Сказать матери? Нет. Это убьет ее. Она не выдержит такого удара.

Увидеть своего любимого, своего Сергея, которого она ждала все эти годы в таком состоянии, он должен был сначала все выяснить. Понять, что произошло. И главное, он должен был его спасти. Вылечить.

Вернуть ему память. Во что бы то ни стало. Он вскочил на ноги. Решение было принято.

Он не отдаст отца в больницу для нищих. Он будет бороться за него до конца, даже если для этого придется пойти против Козлова, против всей системы. Он вернулся в больницу другим человеком. Усталость и сомнения исчезли.

В его глазах горела холодная решимость. Он вошел в палату реанимации. Отец лежал все так же неподвижно. Дмитрий сел у его кровати и взял его за руку.

Кожа была сухой и грубой. Но это была рука его отца. «Папа», – прошептал он. И это слово, непроизносимое двадцать лет, обожгло ему губы…