Мы жили у моих родителей всего неделю после свадьбы. Утром мама пошла готовить завтрак и застыла: на кухне за столом сидела свекровь, а в прихожей гора чемоданом: «приехала к сыночку жить!». Муж заносил ее фикусы. Тогда моя мама улыбнулась и спокойно сказала ЭТО…

«Ты позволяешь этой женщине так со мной разговаривать?» «Мама, ну ты же понимаешь…» Максим развел руками. «Это их дом. Они имеют право устанавливать свои правила.

А ты должен защищать мать!» Она ткнула его пальцем в грудь. «А не прогибаться под чужих людей!» «Это не чужие люди. Это родители Светы!» Максим сжал кулаки.

«Света, Света!» Людмила Федоровна скривилась. «Ты на ней женился всего неделю назад, а меня предаешь!» «Я тебя не предаю, мама!» Максим провел рукой по лицу. «Просто мама та неправа.

Мы живем в их доме. Должны уважать их правила!» Свекровь посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом. Потом резко развернулась и вышла из кухни.

Мы услышали, как она прошла в гостиную. Загремела чем-то. «Она собирается…» Тихо сказала мама.

«Может, мне пойти к ней?» Максим сделал шаг к двери. «Не надо!» Я остановила его. «Пусть идет.

Может, это к лучшему…» Он посмотрел на меня, и в глазах его я увидела боль. «Света! Я не хотел, чтобы так вышло!» Прошептал он. «Я знаю…» Я кивнула.

«Но ты должен был остановить ее раньше, еще вчера, когда она приехала…» «Я не мог…» Он опустил голову. «Я не знал, как… Нужно было просто сказать «Нет, мама, это неправильно!» Я почувствовала, как внутри снова поднимается злость. «Но ты промолчал.

Ты позволил ей нахамить моей матери, залезть в наш холодильник, заявить, что будет здесь жить. Ты ничего не сделал, Максим…» Он молчал, сжав губы. Я видела, что ему больно, но мне было все равно.

Мне тоже было больно. Через полчаса Людмила Федоровна вышла из гостиной. Лицо у нее было красное, глаза злые.

Она прошла в прихожую, начала таскать чемоданы к двери. Максим бросился ей помогать. «Мама, может, не надо?» Попытался он уговорить ее.

«Надо!» — отрезала она. «Я не останусь в этом доме. Здесь меня не уважают.

Мама…» «Заткнись, Максим!» — она оборвала его. «Ты меня предал. Предал ради этой… этой девицы».

«Света моя жена…» — тихо сказал Максим. «Жена…» Людмила Федоровна фыркнула. «Хорошая жена.

Даже недели не прошло, а уже против твоей матери настраивает. Людмила Федоровна…» вмешалась мама, выходя из кухни. «Никто Максима против вас не настраивал.

Вы сами своим поведением оттолкнули его. Заткнитесь!» Свекровь повернулась к ней. «Вы разрушили мою семью!» «Я защитила свою…» Мама посмотрела на нее холодно.

«А вы пытались разрушить чужую…» Людмила Федоровна открыла рот, но так ничего и не сказала. Развернулась, схватила сумку. «Максим, вызывай такси, прик…» приказала она.

«Мама, давай я тебя отвезу!» предложил он. «Не надо!» она отмахнулась. «Ты и так достаточно сделал.

Оставайся со своей женой и ее родителями, раз они тебе дороже. Мама, ну пожалуйста!» Максим попытался ее обнять, но она оттолкнула его. «Не трогай меня!» процедила она сквозь зубы.

Такси приехало через 10 минут. Людмила Федоровна вышла на лестницу, Максим понес ее чемоданы. Я стояла в дверях и смотрела, как он таскает тяжелые баулы, как свекровь садится в машину, даже не попрощавшись, как такси уезжает, а Максим остается стоять на тротуаре, провожая его взглядом.

Потом он вернулся в квартиру, вошел, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Лицо у него было бледное, глаза красные. «Она уехала», тихо сказал он.

«Видела?» Я кивнула. Он посмотрел на меня, потом на маму, потом на папу. «Простите», выдавил он из себя.

«Простите за все». «Нам прощать нечего», мама подошла к нему. «Вы не виноваты в том, какая у вас мать, но вы виноваты в том, что не сумели ей противостоять».

«Я… Я не знал, как…» Он провел рукой по лицу. «Нужно учиться». Мама погладила его по плечу.

«Учиться отстаивать границы. Учиться говорить нет». Максим кивнул, опустив голову.

Я стояла и смотрела на него. Внутри было пусто. Я не знала, что чувствую.

Злость, обиду, жалость — все вместе. Но я знала одно. Теперь многое изменилось между нами.

И неизвестно, сможем ли мы это восстановить. Максим ушел к себе в комнату и закрылся там. Я слышала, как он ходит из угла в угол, потом все затихло.

Наверное, лег на кровать. Мне не хотелось к нему идти, не хотелось ничего говорить. Внутри была какая-то пустота, смешанная с усталостью.

Мама вернулась на кухню, начала собирать со стола. Папа молча пошел на балкон, продолжать ремонт, наверное. Я осталась стоять в прихожей, глядя на то место, где еще полчаса назад громоздились чемоданы Людмилы Федоровны.

Теперь здесь было пусто и просторно, будто ничего и не было. Но след остался, неприятный, горький след. Я прошла на кухню, села за стол.

Мама наливала воду в чайник. — Мам? — позвала я тихо. — Да, доченька.

Она обернулась. — Как ты так смогла? Я посмотрела на нее. — Ты всегда такая мягкая, а тут… Ты ее просто раздавила.

Мама улыбнулась, поставила чайник на плиту. — Света, я мягкая, когда люди ведут себя по-человечески, — сказала она спокойно. Но когда кто-то пытается сесть мне на шею, залезть в мой дом и диктовать свои правила, извини, тут уж я не мягкая, тут я твердая, как скала.

— А ты не боялась, что она останется? — спросила я. — Что согласится на твои условия? — Нет. Мама покачала головой. Такие люди не терпят, когда им ставят рамки…