Выгнав жену, муж насмехался, что ей достался лишь старый холодильник. Он не подозревал о двойной стенке в нём…

Тягучая, плотная тишина окутала квартиру, пропитанную ароматом ладана и увядающих лилий. Ольга сидела на краю дивана, сгорбившись, будто под тяжестью невидимого бремени. Чёрное платье жалось к телу, кололось — напоминая о главной причине этой мёртвой тишины: сегодня она похоронила бабушку, Пелагею Ивановну — последнего родного человека на свете.

Напротив, в кресле, развалился её муж Виктор. Его присутствие выглядело как насмешка — ведь завтра они должны были подать на развод. Он не сказал ни слова сочувствия, только молча наблюдал за ней, с трудом скрывая раздражение, словно ждал, когда закончится это нудное представление.

Ольга смотрела в одну точку — на выцветший узор ковра, — и чувствовала, как последние искры надежды на примирение медленно гаснут, оставляя после себя ледяную пустоту.

— Ну что ж, соболезную в твоём горе, — наконец нарушил молчание Виктор, и в его голосе звенела язвительная насмешка. — Теперь ты у нас состоятельная особа. Наследница! Бабка-то твоя, наверное, оставила несметные богатства? А, точно, забыл — величайшее наследство: старый, вонючий «Днепр». Поздравляю, роскошное приобретение.

Его слова вонзились в сердце острее лезвия. В памяти всплыли бесконечные ссоры, крики, слёзы. Бабушка, женщина с редким именем Пелагея, сразу ненавидела зятя. «Пройдоха он, Оленька, — говорила она, глядя строго. — Пустой, как бочка. Осторожней — обдерёт и бросит». А Виктор в ответ лишь кривил губы в усмешке, называя её «старой ведьмой». Сколько раз Ольга оказывалась между двух огней, пытаясь сгладить конфликты, сколько слёз пролила, веря, что всё можно уладить. Теперь она поняла: бабушка видела правду с самого начала.

— Кстати, о твоём «блестящем» будущем, — продолжил Виктор, наслаждаясь своей жестокостью. Он встал, поправил дорогой пиджак. — Завтра можешь не приходить на работу. Я тебя уже уволил. Приказ подписан сегодня утром. Так что, милая, скоро даже твой «Днепр» покажется роскошью. Пойдёшь по помойкам кормиться, вспомнишь меня с благодарностью.

Это был конец. Не просто развод — конец всей жизни, которую она строила вокруг этого человека. Последняя надежда, что он проявит хоть каплю человечности, умерла. Вместо неё в душе медленно, но неумолимо зарождалась чистая, ледяная ненависть.

Ольга подняла на него пустые глаза, но не произнесла ни слова. Зачем? Всё было сказано. Молча встав, она прошла в спальню, взяла заранее собранную сумку. На его издёвки и смех не отреагировала. Сжав в руке ключ от старой квартиры, давно забытой, она вышла, не оглянувшись.

Улица встретила её холодным вечерним ветром. Ольга остановилась под тусклым фонарём, поставив на асфальт две тяжёлые сумки. Перед ней возвышалась серая девятиэтажка — дом её детства и юности, где когда-то жили её родители.

Она не была здесь годами. После автокатастрофы, в которой погибли её мать и отец, бабушка продала свою квартиру и переехала сюда, чтобы воспитать внучку. Эти стены хранили слишком много боли, и, выйдя замуж за Виктора, Ольга избегала этого места, встречаясь с бабушкой где угодно, только не здесь.

Теперь это было единственное убежище. Она с горечью вспомнила Пелагею Ивановну — единственную опору, мать, отца, друга. А она сама в последние годы так редко приходила, поглощённая работой в мужниной фирме и попытками спасти брак, давно трещавший по швам. Виноватое, жгучее чувство пронзило сердце. Слёзы, сдерживаемые весь день, хлынули ручьём. Она стояла, содрогаясь от беззвучных рыданий, маленькая и потерянная в огромном, безразличном Киеве…