Богатый бизнесмен из жалости дал ключи от старого дома в деревенской глуши уличной сиротке… А приехав через полгода, замер от увиденного…
«Это они», — тихо. Но твердо произнесла Милена, указывая на мужчин за стеклом комнаты для опознаний. Она сжимала руку дяде с такой силой, что пальцы побелели, но голос не дрогнул.
Этот выше был за рулем. А тот говорил про оставить в лесу. Глеб обнял племянницу, прижал к себе, защищая от необходимости вновь смотреть на этих людей.
Он не отпускал ее, даже когда следователь попросил подписать протокол. Милена расписалась, не глядя на бумагу. А потом они вместе вышли на февральский воздух, который никогда еще не казался таким сладким.
К вечеру новость разлетелась по всему городу. Местные СМИ пестрели заголовками похищение девятилетней девочки из-за игровых долгов матери. Задержан владелец подпольного казино.
Ребенок спасся бегством от похитителей. Журналисты, соблюдая правила защиты несовершеннолетних, не называли имени Алевтины, ограничиваясь инициалами. Но в небольшом городе слухи распространяются быстрее официальных новостей.
Алевтина чувствовала на себе осуждающие взгляды соседей, шепот за спиной, когда выходила в магазин. Вон та, из-за которой дочку украли. Променяла ребенка на рулетку.
Как ей теперь в глаза людям смотреть? Каждое слово жгло невыносимо, но она больше не прятала глаза. Принимала эту боль, как заслуженное наказание. «Тебе не обязательно читать все эти статьи», говорил Глеб, находя сестру склонившейся над ноутбуком с покрасневшими от слез глазами.
«Обязательно», – тихо отвечала она. «Я должна помнить, к чему привела моя слабость». Впервые за долгие годы Алевтина смотрела в лицо своей зависимости без самообмана, без оправданий.
Она нашла психолога, специализирующегося на аддикциях, записалась на индивидуальные сеансы. А через неделю после ареста Ларина переступила порог комнаты в городской больнице, где собиралась группа поддержки для людей с игровой зависимостью. В круге разномастных стульев сидело около десяти человек разного возраста и социального положения.
Мужчины, женщины, молодые и пожилые, их объединяла общая боль, общая борьба. Алевтина присела на свободное место, жимая в руках бумажный стаканчик с чаем, который дали при входе. «У нас новенькая», улыбнулся ведущий группы, «мужчина лет сорока, с добрыми глазами и сидеющими висками.
Хотите представиться?» Алевтина поднялась, чувствуя дрожь в коленях. Десять пар глаз смотрели на нее, без осуждения, без насмешки, только с пониманием и поддержкой. Она сделала глубокий вдох.
«Меня зовут Алевтина. Мне 33 года, ее голос звучал тихо, но твердо. И я. Я зависима от азартных игр.
Произнести это вслух оказалось как вскрыть нарыв, больно, но с облегчением от выпущенного гноя. Волна сочувственных кивков прошла по комнате. Люди, которые понимали.
Которые проходили через то же самое. С которыми можно было быть честной, не боясь осуждения. «Добро пожаловать, Алевтина», сказал ведущий.
«Первый шаг выздоровления — это признание проблемы. И ты его уже сделала». 18 февраля выдалось солнечным, но морозным.
Глеб приехал в Заречье рано утром, когда деревня еще дремала под белоснежным покрывалом. Первым делом он направился к дому Олеси Петровны, невысокому, с аккуратной голубой оградой, утопающему в сугробах. «Проходи, мелок», Олеся Петровна распахнула дверь, как будто ждала его.
Чай уже вскипел. Они сидели на маленькой кухне, пили крепкий чай с медом. Глеб рассказал все о похищении Милены, о чудесном спасении, о планах удочерить Марьяну.
Олеся Петровна слушала, кивая и изредка крестясь при особенно страшных моментах истории. «Я ведь давно догадалась, что девочка из детдома сбежала», — призналась она, когда Глеб закончил. Сразу по глазам поняла затравленный взгляд, всего боится.
«И про больную мать сказка эта. Но дитя доброе, работящее. Всем старикам в деревне помогало.
А я уж тем более не выдом, сама сиротой росла, знаю, каково это». Глеб объяснил свой план — вернуть Марьяну в систему официально, чтобы потом законно оформить удочерение. «Но для этого нужно, чтобы ее нашли», — сказал он.
«Я подумал о вас, Олеся Петровна. Если вы позвоните в полицию, скажете, что видели девочку, похожую на пропавшую из детского дома, это будет выглядеть естественно». Старушка смотрела на него проницательными глазами.
«А не боишься, что ее обратно в детдом заберут, да там и оставят? Всякое бывает. Бумажное волокито затянет, а ребенок страдать будет». «Боюсь», — признался Глеб.
«Но другого пути нет. Не могу я ее прятать вечно. Рано или поздно правда всплывет, и тогда будет хуже.
А так я сразу подам заявление на опеку. У меня хорошая репутация, стабильный доход, положительные характеристики. Все получится».
Олеся Петровна вздохнула, но согласилась помочь. В тот же день Марьяна собрала свои немногочисленные пожитки. Плюшевый заяц с оторванным ухом, несколько книг, вязаные вещи, которые она сделала своими руками.
«Ты вернешься сюда», — уверенно сказал Глеб, помогая ей упаковывать вещи. «Это будет твой дом на лето. А в городе у нас будет квартира.
Как ты решишь?» Марьяна кивнула, сдерживая слезы. Она верила ему, но страх перед возвращением в детский дом сковывал сердце ледяными тисками. Вечером в Заречье приехала полиция, молодой участковый и женщина-инспектор по делам несовершеннолетних.
Олеся Петровна сыграла свою роль безупречно. Рассказала, как заметила незнакомую девочку в доме Раевских, как та говорила о больной матери, но соседи никогда ее не видели. Потом я в газете фотографию увидала, качала головой старушка.
Вот тут-то и поняла, это же та самая девочка, что полгода назад пропала. Вот и позвонила вам, как положено. Марьяна держалась спокойно и отстраненно, как учила жизнь в детдоме, не показывать страха, не показывать надежды.
Она не сопротивлялась, когда инспектор повела ее к машине, только бросила последний взгляд на Глеба. Тот ободряюще кивнул, все идет по плану. Детский дом номер семь встретил Марьяну тишиной коридоров и запахом казенной столовой, смесью вареной капусты, хлорки и какой-то неизбывной тоски.
Дежурный воспитатель вызвала директрису по внутреннему телефону, Жанна Борисовна, тут это. Светлова вернулась. Да, та самая.
Жанна Борисовна появилась через пять минут, подтянутая в строгом темно-синем костюме с гладко зачесанными волосами. Ее лицо не выражало никаких эмоций, но Марьяна, хорошо изучившая эту женщину за годы в детдоме, видела в ее глазах панику. Девочка жива.
Значит, все действия директрисы, прекращения поисков, практически объявления о гибели будут пересмотрены. Начнутся проверки, разбирательства, возможно даже увольнения. Но Жанна Борисовна была опытным руководителем.
Не зря она 20 лет держалась на этой должности. В присутствии инспектора она мгновенно перестроилась. Слава Богу, нашлась.
Воскликнула она с искусно изображенным облегчением, шагнув к Марьяне и обняв ее. Марьяна застыла в этом неожиданном объятии, не зная, куда деть руки. За пять лет в детдоме Жанна Борисовна ни разу не прикоснулась к ней, кроме как для наказания.
«Мы так переживали», продолжала директриса, обращаясь уже к инспектору. «Искали везде, даже водолазов вызывали. Когда нашли ее вещи у реки.
Она сделала паузу, словно пережив заново тот страшный момент. Мы все думали о худшем. Понятно, сухо кивнула инспектор, явно не до конца веря этой демонстрации чувств.
Мы еще проведем расследование по факту побега. Девочке назначен медосмотр и беседа с психологом. Документы готовьте.
Когда дверь за инспектором закрылась, Жанна Борисовна еще несколько секунд держала на лице обеспокоенно радостную маску, а потом резко отступила от Марьяны. «Иди в свою комнату», приказала она холодным тоном. «Завтра разберемся».
Марьяна медленно поднималась по знакомой лестнице с каждым шагом, словно погружаясь в прошлое. Те же стены, те же запахи, те же звуки. Казалось, ничего не изменилось за полгода ее отсутствия…