Отчаявшись, вышла замуж за сына-инвалида миллионера, а через неделю начала замечать странности…

Оксана в сотый раз протирала кофейный столик на заправке сети «Нефтяной магнат». Круговыми движениями, как учила мама. «Чтоб до блеска, Оксанка, чтоб совесть была чиста». Тряпка скользила по пластиковой поверхности, оставляя влажные разводы, которые тут же исчезали.

Со стороны могло показаться, что женщина увлечена работой, но мысли её витали далеко. Украдкой Оксана взглянула на часы. Старенькие, с потёртым кожаным ремешком, доставшиеся от мамы. Единственная память о ней, не считая выцветших фотографий в альбоме и нескольких писем, спрятанных в шкатулке из карпатской берёзы.

Без пятнадцати семь. Скоро конец смены, а значит, можно бежать в больницу к Софии. Вот уже третий день дочка лежала там после очередного приступа. Он накрыл Софию прямо в школе, на уроке математики.

Учительница, молоденькая девчонка только год как после института, растерялась, начала звонить в скорую. А потом в слезах рассказывала Оксане, как восьмилетняя дочка сначала замерла у доски, а потом начала биться в судорогах. «У нас в институте про такое даже не рассказывали», — всхлипывала она. «В наше время с детьми такого не было».

Тысячи раз Оксана слышала эту фразу: «В наше время такого не было». От врачей старой закалки, от соседки по площадке, от продавщицы в хлебном. Только легче от этого не становилось.

Не было. А теперь есть. Как и многое другое, чего раньше не было. Например, ценные лекарства, от которых темнеет в глазах, или отцы, бросающие семью, едва ребёнку поставят диагноз.

— Опять дырку протрёшь, Оксанка, — усмехнулась кассирша Нина Васильевна, женщина предпенсионного возраста с добрыми глазами и вечно накрашенными розовой помадой губами. В своё время она работала инженером на заводе электроприборов. А когда завод «приказал долго жить», как она сама выражалась, пошла куда взяли. — Тебе бы домой поскорее, знаю я. Или сразу в больницу. Как там твоя Софийка?

Оксана только кивнула, стараясь унять дрожь в руках. Разговаривать не хотелось.

Заправка, расположенная на въезде в город, гудела как улей. Конец рабочего дня — самое оживлённое время. Дальнобойщики останавливались перекусить, офисные работники заезжали заправиться по пути домой, подростки на подержанных ВАЗах покупали энергетики и сигареты.

В голове Оксаны крутились цифры: двадцать три тысячи гривен за обследование, тридцать пять за консультацию у столичного невролога, и это не считая лекарств, которые дочке приходилось принимать горстями. Министат — восемьсот гривен, нейролептик — тысяча двести, кальций Д3 — пятьсот шестьдесят, плюс витамины, плюс особое питание. Где взять такие деньги, если зарплата уборщицы едва дотягивала до пятнадцати тысяч?

Пенсия по инвалидности — капля в море. Алименты от бывшего мужа приходили с опозданием в два-три месяца, да и то после бесконечных звонков судебным приставам. «Не можем найти», — равнодушно отвечали они.

А ведь Сергей никуда не прятался. Судя по странице в соцсетях, он сейчас жил в Одессе с новой женой, загорал на пляже и катался на яхте. И ни разу за последние три года не позвонил дочери.

— Оксанка, ты прикинь, к нам сам приехал, — вдруг зашептала Нина Васильевна, нервно поправляя седеющую чёлку, выбившуюся из-под форменной кепки. — Богдан Петрович, собственной персоной. В синем костюме и с охраной. Не к добру это, помяни моё слово. Сокращения, наверное, будут.

Оксана вздрогнула, отвлекаясь от горьких мыслей. Владельца сети заправок «Нефтяной магнат» она видела только на корпоративном календаре в комнате отдыха: суровый мужчина с проседью в волосах и цепким взглядом, как у бывшего СБУшника. Говорили, что после распада Союза он начинал с одной палатки на рынке, торговал сигаретами и жвачками, а теперь владел половиной бизнесов в их городке. И четырьмя заправками, одна из которых — та самая, где вот уже пять лет работала Оксана.

— На парковке его «Мерседес» стоит, охранник возле, — продолжала шептать Нина Васильевна, поглядывая на дверь подсобки. — И Михайло с ним закрылся, уже минут сорок разговаривают. Вроде не орут, значит, может, и обойдётся.

Михайло — Михайло Степанович, их начальник смены, бывший военный, служивший ещё в Афганистане. Мужчина справедливый, но строгий. Оксана уважала его за трудолюбие: иногда даже разрешал уйти пораньше, когда Софии становилось хуже.

Дверь подсобки распахнулась, и оттуда вышли двое: Михайло с непроницаемым лицом и мужчина в безупречном синем костюме. Тот самый Богдан Петрович, только выглядел он моложе, чем на календаре. Охранников видно не было.

Заметив Оксану, Михайло кивнул в её сторону.

— Оксанка, ты ко мне зайди после смены, — буркнул он, пробегая мимо с какими-то бумагами. — Лично просил.

И он указал глазами на Богдана Петровича, который уже направлялся к выходу, на ходу говоря что-то в телефон. Сердце Оксаны ухнуло вниз. Неужели сокращение? Или заметили, как она иногда брала с собой остатки еды из кафетерия для Софии? У них был строгий запрет на это, но Михайло обычно закрывал глаза.

От волнения у неё задрожали руки, и пластиковый стаканчик с недопитым чаем клиента, который она убирала со столика, едва не упал на пол.

— Да ты не дрейфь, — шепнула Нина Васильевна, заметив её состояние. — Не станет он сам из-за недоеденного бутерброда приезжать. Может, премию дадут. Вон, к восьмому марта в прошлом году всем по тысяче выписали.

Оксана кивнула, но тревога не отпускала. В последнее время разговоры о сокращениях ходили всё чаще: кризис, санкции, падение спроса. Где она найдёт работу с таким же гибким графиком, если её уволят? Кто возьмёт мать-одиночку с ребёнком-инвалидом?

Оставшийся час смены тянулся бесконечно. Оксана механически выполняла привычные действия: мыла полы в туалетах, протирала столики в кафетерии, выносила мусор. В голове крутились мрачные мысли. Что, если у Софии случится ещё один приступ? Что, если в больнице опять скажут: «Мы не знаем причину, надо обследоваться в областной клинике»? А это значит — ехать в Киев, снимать жильё, платить за анализы.

Наконец стрелки часов показали ровно восемь. Оксана переоделась в подсобке, натянув старенькую, но чистую куртку, и осторожно постучала в дверь кабинета начальника смены.

— Входи, Оксана, не стесняйся, — раздался незнакомый голос.

В маленьком кабинете пахло дорогим одеколоном и сигарами, хотя Михайло не курил — бросил ещё в девяностые после операции на лёгких. За его столом сидел Богдан Петрович, вертя в руках золотую ручку с гравировкой. На вид ему было около пятидесяти пяти, но держался он молодцом: подтянутый, с военной выправкой, как у тех офицеров, что иногда заезжали к ним с ближайшей воинской части. Самого Михайло в кабинете не было.

— Оксана Васильевна? — Богдан Петрович посмотрел на неё изучающим взглядом, словно оценивая лошадь на ярмарке. — Присаживайтесь.

Она села на краешек стула, сжимая в руках потёртую сумочку из кожзаменителя, купленную ещё во времена, когда муж был рядом. До рождения Софии, до первого приступа, до его бегства в новую жизнь без больного ребёнка. Ремешок сумочки совсем истрепался, и Оксана пришила новый, найденный на распродаже «всё по сто». Сама, вручную, как научила бабушка: «Женщина должна уметь шить, Оксанка, ни один мужик не будет чинить твои тряпки».

— У вас дочь болеет, верно? — неожиданно спросил Богдан Петрович, откидываясь на спинку кресла и пристально глядя на Оксану.

Она напряглась. Откуда он знает? Неужели кто-то настучал про еду с заправки? Или про те два раза, когда Михайло отпускал её пораньше?

— Да, София. У неё приступы, — Оксана сглотнула ком в горле. — Врачи не могут понять причину. То ли эпилепсия, то ли что-то с мозговым кровообращением.

— Восемь лет девочке, верно? — продолжил Богдан Петрович, и по его тону было не понять, к чему он клонит.

— Да, в апреле исполнилось.

Богдан Петрович кивнул, словно что-то для себя решая, и отложил ручку в сторону.

— У меня к вам деловое предложение, Оксана Васильевна.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Мой сын Станислав… Стас. Пять лет назад попал в аварию. Возвращался с дня рождения друга. Пьяный водитель вылетел на встречку. Позвоночник. Парализован ниже пояса.

Оксана сочувственно кивнула, всё ещё не понимая, к чему он ведёт и какое отношение трагедия его сына имеет к ней.

— Ему 32. Был подающим надежды инженером, — продолжал Богдан Петрович, и в его голосе впервые прорезались нотки боли. — Теперь целыми днями сидит дома. Никого не хочет видеть. Читает книги, иногда что-то поёт. Но живёт как отшельник. А ему нужно… двигаться дальше. Начать новую жизнь.

Оксана молча ждала продолжения, чувствуя, как к горлу подступает необъяснимая тревога.

— Ему нужна жена, — отрезал Богдан Петрович, глядя ей прямо в глаза. — И вы на эту роль подходите идеально.

Оксана поперхнулась воздухом и закашлялась.

— Простите? — выдавила она, когда наконец смогла дышать.

— Всё просто. — Богдан Петрович наклонился вперёд, положив руки на стол. — Вы выходите замуж за моего сына, переезжаете в наш дом. Взамен — полное обеспечение для вас и вашей дочери. Включая лечение в любой клинике мира. У меня связи в Израиле, в Германии. Можем отправить вашу Софию хоть в клинику в Америке.

Комната поплыла перед глазами. Оксана вцепилась в сумочку так, что побелели костяшки пальцев. В ушах зашумело, как будто она снова стояла у моря в их последнюю совместную с мужем поездку за месяц до рождения Софии.

— Вы предлагаете мне продаться? — выдавила она, чувствуя, как краска заливает лицо.

Богдан Петрович поморщился, как от зубной боли, и взмахнул рукой, словно отметая её слова.

— Я предлагаю вам сделку, которая поможет и вам, и моему сыну.

Он достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и положил на стол.

— Вот он, Стас. До аварии.

С фотографии смотрел красивый молодой мужчина с умными глазами и лёгкой улыбкой. Тёмные волосы, чуть вьющиеся, высокий лоб, прямой нос. Он был похож на отца, но черты лица мягче, добрее.

— Он умный парень, — продолжал Богдан Петрович, убирая фотографию обратно в карман. — Два высших образования. Английский знает в совершенстве. Но после аварии замкнулся. Не хочет никого видеть. Сиделки от него бегут. Такой характер. Ему нужна семья. О вашей дочери — лечение.

— Но почему именно я? — Оксана нервно сцепила пальцы. — Я простая уборщица. У меня только техникум за плечами. И ребёнок больной. И муж бывший алименты через раз платит.

— Я наблюдал за вами, — перебил её Богдан Петрович. — Михайло хорошо о вас отзывается. Говорит, трудолюбивая, честная. Никогда не опаздываете. Своё дело знаете. Вы порядочная женщина, работящая. И красивая, — добавил он деловито, как факт. — К тому же, судя по всему, отчаявшаяся.

Последнее слово ударило как пощёчина. Да, именно в таком положении она и находилась. Разве не об отчаянии говорят бессонные ночи у кроватки дочери, когда та наконец засыпает после приступа? Разве не отчаяние гонит её каждое утро на работу, несмотря на усталость и головную боль? Разве не от отчаяния она считает каждую копейку и штопает старые колготки вместо того, чтобы купить новые?

— Сколько у меня времени на размышления? — спросила Оксана, сама удивляясь, что не отказала сразу.

— До завтра. — Богдан Петрович протянул ей визитку из плотного картона с золотым тиснением. — Позвоните по этому номеру, когда решите. Мой личный телефон. А сейчас можете идти в больницу к дочери. Я распорядился, чтобы вам вызвали такси. Оно уже ждёт у входа.

Оксана встала на ватных ногах. В голове крутились обрывки мыслей, обвинения в собственной продажности смешивались с надеждой на спасение Софии. «А как же любовь?» — хотелось закричать ей. Но разве о любви сейчас речь? О выживании.

— Кстати, — остановил её у двери Богдан Петрович, — Стас не должен знать об этой договорённости. Для него это будет настоящий брак. Вы меня поняли?

Она молча кивнула и вышла на улицу. Моросил мелкий дождь, и серый промышленный город казался ещё более унылым. Неоновая вывеска заправки отражалась в лужах, окрашивая их в красный цвет. У входа действительно стояло такси — не обычная «шестёрка» с шашечками, а новенькая иномарка.

Водитель, молодой парень в кожаной куртке, приветливо распахнул перед ней дверцу.

— В детскую больницу, верно?…