Солдат вернулся домой и узнал, что мажоры сделали с его сестрой — город содрогнулся от его мести
Что-то мне тут не нравится. «Не обижайся, Богдан. Я же не враг. Я просто смотрю на город и вижу, что он начинает гнить снаружи.
И если мы будем делать вид, что все нормально, скоро сгниет и внутри». Соловей прикрыл глаза, затянулся, выдохнул. «Ты правда думаешь, что ты один тут честный? Что я все развалил, а ты придешь и всех спасешь?»
Самойленко спокойно посмотрел на него. «Нет. Я так не думаю. Но я не хочу, чтобы город, в котором я вырос, превратился в наркопритон.
Не хочу, чтобы в нем росли такие же, как те, кого ты сейчас покрываешь». Соловей усмехнулся без злобы. «Ты что, все никак не выкинешь из себя романтику?» Забыл, как было в девяностых. Может и не выкинул.
Но и сейчас не девяностые. Вот именно, Андрей. Сейчас другое время. Грязь стала тоньше.
Маски — толще. И если ты хочешь эту систему починить, сначала ее надо понять. А она не черно-белая. Он встал, подошел к двери.
На прощание задержался. Сказал негромко, почти с усталостью, «Мы с тобой, может, последние, у кого хоть какие-то принципы остались. Хоть какой-то тормоз внутри. После нас придут другие.
Без тормозов». Без вопросов. Тогда будет по-настоящему страшно. Поэтому, мой тебе совет, по-хорошему, не лезь.
Пусть система работает. Хоть как-то. Сейчас не время геройствовать. Самойленко ответил не сразу.
Только посмотрел в окно. Потом тихо бросил, а может, если никто не полезет, потом уже и некому будет. Около девяти вечера в дверь семьи Ковальчук позвонили. Сначала Ганна не хотела открывать.
Потом все же подошла, приоткрыла. В коридоре стояли двое. Она их не знала. Один с широкими плечами, в кожаной куртке, другой в пальто и ботинках.
«Ваш сын дома?» спросил один. «Нам бы поговорить». Тарас уже вышел из комнаты. «Это ты, значит?»
Второй смерил его взглядом. «Выйдем?» Тарас кивнул. «Мы от Коваля, без лишних церемоний», — начал тот, что постарше.
«Ты парень вроде нормальный, правильный. И, судя по всему, бесстрашный. Тимофею такие люди нужны. Хочет предложить тебе работу, но ситуацию с мщением нужно забыть».
«Забыть?» «Забыть. И работать с теми, кто над моей сестрой надругался», — тихо сказал Тарас. «Ну, я согласен, парни не всегда ведут себя адекватно», — кивнул первый.
Он достал конверт. Протянул. «Здесь деньги. Много.
Возьми, это компенсация. И за сестру, и за собаку. Купишь себе новую. Любую.
Хочешь овчарку, хочешь лайку, хоть двух сразу». Тарас не двинулся. «Вы всерьез?» «Мы всерьез.
И поверь, мы не хотим тебе зла. Но ты должен понять одну простую вещь. Эти двое, под охраной, они неприкасаемые. От слова совсем.
Можешь выть, можешь ненавидеть, но в этой игре ты пешка. Пойми, не мы такие, жизнь такая. За сестру вступился. Красавчик, но, дальше, все.
Стоп. Живи. Займись делами. Забудь.
Потому что, если не забудешь, нас заставят с тобой разобраться. А мы не хотим. Не хотим трогать правильных парней». Тарас все это время стоял молча.
Потом взял конверт, разорвал его пополам и бросил на землю. «Ты не понял», поморщился один из мужчин. «Не шути с тем, с чем не вытянешь. Мы по-доброму».
«А я — нет», ответил Тарас. «Уходите. К вам у меня вопросов нет». Мужчины переглянулись.
Один пожал плечами, другой кивнул. «Смотри, мы предупредили. Дальше ты сам решаешь. Запомни, хорошие парни очень часто умирают не от пуль на войне, а от глупости на гражданке».
Они ушли. Он поднялся. Мать стояла у стены, бледная, жимая тряпку в руках. «Что ты делаешь, Тарас?
Куда ты лезешь?» Он подошел, обнял ее. «Я просто не хочу жить в мире, где все можно купить». Он обнимал ее не как сын, как воин, который прощается перед боем.
«Вам нужно уехать. Подальше отсюда, туда, где вас не найдут. Есть парень, Роман, мы вместе служили, он вас отвезет к своим родителям. Мне так будет спокойнее».
«No». «Тарас, ты…» «Мама…» «Слушай. Я знаю, что делаю.
А вы уезжайте». Она смотрела в его глаза. Там не было страха. Только решимость.
И тень. Глубокая, черная, как у тех, кто уже все решил для себя. Она кивнула. Не потому что согласна…