Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

Пять лет. Кажется, целая вечность. Пять лет сапоги и устав, подъёмы по тревоге и короткие, рваные сны о доме. Пять лет я видел лицо матери только на старой, затёртой до белизны фотографии, которую хранил в нагрудном кармане гимнастёрки, завернув в кусок полиэтилена.

Её глаза смотрели на меня с той же тёплой, немного усталой улыбкой, с какой она провожала меня на вокзале. «С Богом, сынок», – прошептала она тогда, перекрестив меня на прощание, – «я буду ждать». Каждый день буду молиться за тебя, и я верил. Эта вера грела меня в промерзших казармах, в грязи учений, в тоске долгих ночных дежурств.

Вера в то, что там, за тысячи километров, есть дом, где пахнет свежеиспечённым хлебом и сушёными травами, и где меня ждёт самый родной на свете человек. Поезд, лязгая на стыках рельсов, вёз меня домой. За окном проносились бесконечные поля, перелески, редкие деревушки с покосившимися заборами. Я, не отрываясь, смотрел на этот до боли знакомый пейзаж, и сердце сжималось от нетерпения.

Последний отрезок пути – на старом, дребезжащем автобусе от райцентра. Он тащился по разбитой дороге, поднимая клубы серой пыли. Я сидел у окна, вдыхая этот пыльный, горьковатый воздух, смешанный с запахом цветущей гречихи, и чувствовал, как армейская выправка, въевшаяся в плечи, понемногу отпускает. Я снова становился не рядовым Алексеем, а просто Лешкой, маминым сыном.

В руке я сжимал букет полевых ромашек. Белых с яркими жёлтыми серединками точно маленькие солнышки. Я собрал их на лугу у автобусной остановки. Глупо, наверное, для взрослого парня, отслужившего срочную.

Но я помнил, как в детстве мы с мамой ходили за грибами, и она всегда радовалась именно таким простым цветам. Я представлял, как она всплеснёт руками и увидит меня на пороге, повзрослевшего, возмужавшего, и я протяну ей эти ромашки. И её глаза засияют так же, как в тот день, когда я подарил ей свой первый нарисованный на куске обоев букет. Вот и наша улица.

Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я перекинул через плечо тяжёлый армейский вещмешок и почти бегом устремился к знакомому дому. Но чем ближе я подходил, тем сильнее нарастала во мне непонятная тревога. Что-то было не так.

Ворота, которые отец когда-то сварил из толстых железных прутьев, покосились. Одна створка висела на одной петле. Краска на резных наличниках, которые мама так любила белить каждую весну, облупилась, обнажив серое потрескавшееся дерево. Сад, некогда ухоженный, зарос бурьяном в человеческий рост.

Несмотря на это я ускорил шаг. Глупости, говорил я себе, просто руки не доходят. Мама одна, ей тяжело. Сейчас я вернулся, всё поправим, всё приведём в порядок.

Я поднялся на три деревянные ступеньки крыльца, которые скрипнули так же знакомо, как и пять лет назад. Перевёл дух и постучал. Громко, уверенно. «Мам, это я, Лешка, я вернулся!», — крикнул я, и голос мой дрогнул от волнения.

Тишина. Тяжёлая, вязкая тишина, какой не бывает в жилом доме. Я подождал минуту, прислушиваясь. Ни шагов, ни скрипа половиц.

Только ветер шелестел в одичавших зарослях малины у забора. Я постучал снова, уже настойчивее, кулаком. «Мама, открывай!». За дверью послышались медленные тяжёлые шаги.

Не её. Мамины шаги я бы узнал из тысячи, лёгкие, семенящие. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Николай, мой старший брат.

Он был в растянутой майке, на небритом лице застыло хмурое, недовольное выражение. Взгляд его скользнул по мне, по букету в моей руке, и в нём не было ни капли радости. Только холодное удивление. «Ты чего здесь?», — спросил он так, будто перед ним неродной брат, которого он не видел пять лет, а не званый гость.

«Как это «чего»?», — опешил я. «Домой вернулся. Из армии. Где мама?»

Николай отвёл глаза. Он посмотрел куда-то в сторону, на заросший бурьяном двор. «Нет её здесь». Холодок пробежал у меня по спине.

Слова брата прозвучали глухо и неестественно. «Как это нет?», — переспросил я, отказываясь верить. «Это же её дом. Куда она могла пойти?»

«Ушла она», — буркнул Николай, не глядя на меня. «С год назад». Сказала, что обузой быть не хочет, что свою жизнь пожить решила. Я смотрел на него и не верил ни единому слову.

«Мама?» «Ушла?» Бросила дом, который строила вместе с отцом, в котором прожила всю жизнь. Мама, которая жила только нами, детьми и памятью об отце.

Это была чудовищная, нелепая ложь. «Ты врёшь-то», — сказал я тихо, но твёрдо. «А мне врать резона нет», — огрызнулся он. «Как есть, так и заговорю.

Захотела?» «Ушла». Мы её не держали. Я оттолкнул его плечом и шагнул в сени.

В нос ударил чужой, незнакомый запах. Смесь дешёвого табака, кислой еды и ещё чего-то затхлого. Это был не запах моего дома. Я прошёл в комнату.

И замер. Всё было чужим. Вместо нашего старого просиженного дивана стоял новый, обитый, блестящий искусственной кожей. На стене, где раньше висели наши с Николаем детские фотографии и мамина вышивка в рамке, красовался огромный плоский телевизор.

А в углу? В том углу, где всегда стояла иконка Божьей матери, перед которой мама зажигала лампадку, теперь громоздился шкаф-купе с зеркальной дверцей. Но страшнее всего было то, чего не было. Не было маминого кресла у окна, в котором она сидела вечерами, штопая наши вещи.

Не было её вязания в плетёной корзинке. Не было запаха чабреца и мяты, которые она всегда сушила на зиму. Дом был пуст. Из него ушла душа.

«Где её вещи?» – спросил я, и голос мой зазвенел от подступающей ярости. «Раздал!» – небрежно бросил Николай. «Зачем хлам копить?» В этот момент из дальней комнаты вышла Ольга, его жена, в цветастом халате с маленьким ребёнком на руках.

Она увидела меня и застыла, её лицо напряглось. Она бросила на Николая испуганный взгляд. «Леша, ты приехал?» – пролепетала она, неловко улыбаясь. «Приехал», – процедил я, не сводя глаз с брата.

«Только, кажется, не домой. Почему вы мне не написали? Почему врали в письмах, что всё хорошо?» Ольга опустила глаза, теребя край пелёнки…