Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

«Мы думали, так лучше будет», – пробормотала она. «Чтобы ты не волновался, спокойно дослужил». «Лучше?» Я сделал шаг к Николаю.

Букет ромашек в моей руке смялся. «Вы выгнали мать из её собственного дома, а мне пишете, что всё в порядке?» «Где она?» Я спрашиваю в последний раз, где моя мать.

Николай вздрогнул от моего тона, но тут же снова напустил на себя наглый вид. «Я тебе сказал, ушла!» Никто её не гнал. «Может, к какой подруге подалась, может, в город уехала?»

«Откуда я знаю?» Она нам не докладывала. Но я видел ложь в его бегающих глазах, видел страх в лице Ольги, видел и понимал всё. Они построили здесь свою новую жизнь, и в этой жизни места для старой больной матери не нашлось.

Я опустил взгляд на смятые ромашки в моей руке. Они казались насмешкой над моими надеждами. Я разжал пальцы, и цветы упали на чужой холодный ламинат. «Хорошо», – сказал я ровно, чувствуя, как внутри всё каменеет.

«Если вы мне не скажете, я найду её сам». Я развернулся и пошёл к выходу. Я шёл, не оглядываясь, через пустую холодную комнату, через затхлые сени, мимо застывшего на пороге брата. Я спустился с крыльца и только у ворот остановился.

Поднял глаза к небу, на котором уже загорались первые звёзды, и прошептал «Господи, помоги мне, не дай мне отчаяться». Моё возвращение домой закончилось, так и не начавшись. Впереди была неизвестность. Но я знал одно – поиски только начинались, и это будет самый тяжёлый бой в моей жизни.

Бой не за родину, а за мать. Я шагал по пыльной и разбитой улице, не разбирая дороги. Вещмешок больно бил по спине, но я не замечал этого. Внутри меня всё горело от гнева и бессилия.

Как он мог? Как они могли? Выгнать родную мать, как собаку, на улицу, занять её дом, выбросить её вещи, её память, её жизнь, и врать, нагло, глядя в глаза. Куда идти?

Что делать? Городок у нас небольшой, скорее большой посёлок городского типа. Все друг друга знают. Но с чего начать?

Спросить ведь у людей? Но кто скажет правду? Николай наверняка пустил слух, что мать сама ушла. И люди, не желая лезть в чужую семью, скорее всего, просто пожмут плечами.

Машинально ноги привели меня к дому тёти Галины, маминой сестры. Она жила на другом конце посёлка. Может, мама у неё? Эта мысль вспыхнула слабой надеждой.

Я почти побежал, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после недавнего дождя. Дверь мне открыла сама тётя Галина. Увидев меня, она ахнула, всплеснула руками. «Лешенька! Вернулся! Живой! Здоровый! А мы уж и не ждали!»

Она обняла меня, прижала к своей полной мягкой груди. От неё пахло так же, как от мамы — ванилью и тёплыми пирогами. На мгновение я позволил себе расслабиться, окунуться в это тепло, такое родное и забытое. «Проходи, сынок, проходи.

Что ж ты на пороге стоишь? Устал, небось, с дороги? Голодный?» Она суетилась, усаживая меня за стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек.

Поставила чайник на плиту. Я смотрел на её доброе морщинистое лицо и не решался спросить. Боялся услышать ответ. «Тётя Галя», — наконец выдавил я, — «а мама где?»

Она замерла с чайником в руках. Улыбка сползла с её лица. Она медленно поставила чайник и тяжело опустилась на табуретку напротив меня. «Так ты ещё не знаешь?» — проговорила она тихо, глядя куда-то в сторону.

— Я думала, тебе Коля сказал. — Сказал, — отрезал я. — Сказал, что она ушла. Сама.

Тётя Галина горько усмехнулась. Сама. Анна бы никогда сама из дома не ушла. Не тот она человек.

Выгнали они её, Леша. Как есть выгнали. Слова её были не новостью, я и сам всё понял. Но услышать это от родного человека было ещё больнее.

Будто нож в рану воткнули и провернули. «Это началось почти сразу, как ты в армию ушёл», — продолжала она, сцепив пальцы на коленях. «Сначала так, по мелочи». То Ольга нос воротила, что Анна готовит не так.

То Коля кричал, что она слишком громко телевизор смотрит, ребёнку спать мешает. А она, ты же знаешь, тихая, безответная. Всё молчала, всё терпела. Думала, перемелется.

Оно не перемололось. Только хуже становилось. Она замолчала, тяжело вздохнув. Я ей говорила.

«Анна, переезжай ко мне. Места хватит, не в тесноте, не в обиде будем». А она ни в какую. «Как же я дом оставлю-то?» — говорит.

Мы его с Иваном по кирпичику складывали. Это моя жизнь, моя память. А потом… Потом они ремонт затеяли.

Все её вещи старые на помойку вынесли. Иконы её, фотографии, всё. А ей сказали, что в новом интерьере этому хламу не место. У меня перехватило дыхание.

Мамины иконы, фотография отца в чёрной рамке, её вышивки, которые она по ночам создавала, сидя в своём кресле. Это было не просто выкинуть хлам, это было убийство памяти. «А год назад я прихожу к ним, а Анны нет», — голос тёти Галины задрожал. «Спрашиваю у Коли, где мать, а он мне, как и тебе.

Ушла, вещи собрала и ушла, я ему в глаза смотрю и не верю». «Да и какие вещи?» «У неё же ничего не осталось. Платье-то одно да платок.

Я тогда по соседям побежала, по знакомым. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Как в воду канула. Она заплакала, тихо, беззвучно, утирая слёзы краешком фартука.

Я сидел напротив, окаменевший. Надежда, что теплилась во мне, окончательно угасла. Мама не здесь, и никто не знает, где она. Я в полицию ходила», — всхлипнула тётя Галина.

Заявление писала. «А они что? Пришли к Коле, он им ту же песню спел. Мол, мать взрослая, дееспособная, куда захотела, туда и пошла.

Имеет право. И всё. Дело закрыли. Я встал.

В голове стучала одна мысль. Найти. Найти любой ценой. «Спасибо, тётя Галя», — сказал я глухо.

«Я пойду». «Куда же ты пойдёшь, сынок? Ночь на дворе. Оставайся у меня.

Утром что-нибудь придумаем». «Не могу», — я покачал головой. «Не могу сидеть на месте. Я должен её искать.

Я вышел из её дома и снова оказался в темноте. Но теперь это была не просто темнота. Это была бездна неизвестности. Мама пропала год назад.

Целый год. Что могло случиться с пожилой, больной женщиной за это время? От этой мысли внутри всё похолодело. Я брёл по улицам, заглядывая в тёмные подворотни, на заброшенные стройки.

Глупо, конечно. Но я не мог иначе. Я спрашивал у редких ночных прохожих, у сонных таксистов на стоянке. Показывал им мамину фотографию из военного билета.

Все качали головой. Никто не видел, не помнит. Ночь я провёл на вокзале. Сидел на жёсткой скамье в холодном гулком зале ожидания среди таких же бездомных и неприкаянных.

Смотрел на их измученные лица и с ужасом думал, а вдруг моя мама сейчас где-то так же? Голодная, замёрзшая, одинокая. Утром, едва рассвело, я снова отправился на поиски. Я решил обойти всех, кто хоть как-то был связан с мамой.

Её подруг, бывших коллег по работе на почте, дальних родственников. Первой была тётя Люба, мамина лучшая подруга. Они дружили с юности. Уж она-то точно должна была что-то знать.

Тётя Люба, маленькая сухонькая старушка, встретила меня со слезами на глазах. Она долго обнимала меня, гладила по голове, как маленького. «Лешенька-соколик ты мой». Вернулся.

Но когда я спросил про маму, её лицо помрачнело. «Ох, Леша, горюшка-то какое! Я её последний раз как раз год назад и видела». Прибежала ко мне вся в слезах, сама не своя.

Рассказала, как Коля с Ольгой её изводят. Я ей тоже говорю. «Анна, плюнь ты на этот дом, перебирайся ко мне, проживём как-нибудь». А она всё за своё.

«Не могу, Люба, не могу бросить дом». А на следующий день я к ней пошла. Проведать. А дверь мне Ольга открыла.

И говорит, что Анна собрала вещи и уехала в город к какой-то троюродной сестре. Якобы устала от деревенской жизни. «Враньё», – процедил я, – «у неё нет никакой сестры в городе». Я тоже так подумала, – вздохнула тётя Люба, – да что я могла сделать?

Коля хозяин в доме, не пустили они меня даже на порог. А потом я и сама слегла, сердце прихватило. Пока по больницам лежала, время и ушло. Я шёл от тёти Любы, и в душе нарастало отчаяние.

Все следы обрывались в одной точке – в день её исчезновения. Дальше пустота. Я обошёл ещё несколько адресов. Всё повторялось с удручающим однообразием.

Все сочувствовали, ахали, ругали Николая, но никто ничего не знал. Мама просто исчезла. К вечеру, совершенно вымотанный и опустошённый, я добрёл до старого рынка. Того самого, куда мы с мамой в детстве ходили за продуктами.

Он уже закрывался. Торговцы убирали свой товар, сворачивали палатки, я бесцельно бродил между рядами, вдыхая смешанный запах овощей, рыбы и специй. И вдруг одна из торговок, пожилая женщина, торговавшая семенами, окликнула меня. «Парень, ты кого-то ищешь?»

Я подошёл к ней. «Да», – сказал я устало. «Мать свою». Пожилая женщина, невысокого роста, волосы седые…