Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

Я уже собирался спускаться, когда заметил в конце длинного коридора приоткрытую дверь. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Света? Откуда здесь может быть свет?

Электричества здесь не было уже лет двадцать. Сердце заколотилось как бешеное. Я медленно, стараясь не шуметь, пошёл по коридору. Чем ближе я подходил, тем отчётливее слышал тихий монотонный звук, похожий на бормотание.

Я подошёл к двери и заглянул в щель. Комната была небольшой. В углу на старом продавленном матрасе, укрывшись каким-то тряпьём, кто-то лежал. А посреди комнаты на полу сидела женщина.

Старая, с седыми растрёпанными волосами. Перед ней на полу горела свеча, огарок, воткнутый в крышку от консервной банки. Она раскачивалась из стороны в сторону и что-то тихо напевала или читала нараспев. Это была она.

Моя мама. Я не мог пошевелиться. Я просто стоял и смотрел на неё через щель в двери. Она была худая, измождённая.

Лицо её в неровном свете свечи казалось восковым. Одета она была в какое-то рваньё. Но это была она. Живая.

Я хотел крикнуть броситься к ней, но что-то меня остановило. Я прислушался к её бормотанию. Это была молитва. Она читала «Отче наш» снова и снова, как заклинание.

Я осторожно толкнул дверь. Она скрипнула. Мама вздрогнула и обернулась. Её глаза огромные, испуганные, впились в темноту коридора.

«Кто здесь?» – спросила она слабым, дрожащим голосом. Я сделал шаг в комнату, в круг света от свечи. «Мама», – прошептал я, – «это я, Леша». Она смотрела на меня, не мигая.

В её глазах не было узнавания, только страх. Она медленно попятилась, отползая в угол комнаты. «Не подходи», – прошептала она, – «уходи». «Мама, это же я, твой сын».

Я сделал ещё шаг. Она замотала головой. Её лицо исказилось от ужаса. «Нет», – проговорила она, – «мой сын в армии, он скоро вернётся».

«А ты?» – «Ты плохой». «Уходи». Я замер.

Она меня не узнаёт. Год скитаний, голода и одиночества помутил её рассудок. «Мама, посмотри на меня внимательно!» Я вернулся.

Я тебя нашёл. Я медленно опустился перед ней на колени, протягивая руки. Она смотрела на моё лицо, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на узнавание. Она прищурилась, вглядываясь.

«Леша?» – прошептала она неуверенно. «Да, мама, да!» Я не мог сдержать слёз. Это я.

Я хотел обнять её, но тут тот, кто лежал на матрасе, зашевелился. Он сел. Это был мужчина. Старый, с бородой, в грязной, рваной одежде.

Он потёр глаза и уставился на меня. «Ты ещё кто такой?» – прохрипел он. «Чего тебе здесь надо?» Я растерялся.

«Кто это? Почему он с моей матерью?» «Я её сын», – ответил я, вставая. Мужчина усмехнулся, обнажив гнилые зубы. «Сын, значит?» – объявился голубчик.

«А где ж ты был, когда её из дома вышвырнули?» «Где ты был, когда она на рынке замерзала?» Мама испуганно смотрела то на меня, то на него. «Не трогай его, Гриша!» – прошептала она.

«Он хороший». «Хороший?» – хмыкнул мужик. «Все вы хорошие, когда вам что-то надо. А как помочь, так никого нет.

Это я её нашёл, я её сюда привёл, я её кормил. А ты где был?» Он говорил правду. Горькую, страшную, но правду.

Пока я служил, пока я ехал домой, мечтая о встрече, этот бездомный бродяга спас мою мать. «Спасибо тебе,» – сказал я искренне. «Спасибо, что помог ей». «Спасибо в карман не положишь, право…», – проворчал он.

«Это наше место, мы тут живём. Так что иди своей дорогой, сынок. Она со мной останется. Ей со мной лучше будет».

Он встал, загораживая маму. Он был выше и крепче меня, несмотря на свою худобу. Я смотрел на него. Потом на маму.

Она жалась к стене, испуганная, не понимающая, что происходит. В её глазах не было радости от встречи со мной. Только страх. Я понял, что не могу просто так забрать её.

Для неё этот Гриша стал защитником, а я – чужим, незнакомым человеком, который ворвался в её хрупкий, выстроенный мир. «Хорошо», – сказал я тихо, – «я уйду. Но я вернусь. Я вернусь за тобой, мама».

Я достал из вещмешка буханку хлеба, которую купил в посёлке и положил её на пол. «Это вам». Потом я посмотрел на маму в последний раз. Она всё так же испуганно смотрела на меня.

Я вышел из комнаты, из этого дома-призрака, и снова оказался в ночном лесу. Но теперь я не чувствовал страха. Я нашёл её. Она жива.

И это было главное. Я пошёл обратно по той же дороге. Теперь я знал, что делать. Я должен был вернуться в посёлок, найти помощь.

Я не мог оставить её здесь, с этим человеком, в этих руинах. Но когда я обернулся, чтобы посмотреть на дом в последний раз, я увидел в одном из окон второго этажа два силуэта. Они стояли и смотрели мне вслед. Мама и этот Гриша.

И мне показалось, что в её силуэте не было страха. Была только тихая, безмерная печаль. Я шёл обратно сквозь ночной лес, но теперь он не казался мне враждебным. Я не чувствовал ни страха, ни усталости.

В голове была абсолютная ясность. Я нашёл её. Остальное – детали. Путь назад показался короче.

Я вышел на шоссе, когда небо на востоке уже начало светлеть. Ноги гудели, одежда была влажной и грязной, но я этого не замечал. Я добрался до деревни Сосновка, о которой говорил дед Василий, и без труда нашёл его дом. Крепкий, основательный, с резными наличниками.

Он уже возился во дворе, когда я подошёл к калитке. Увидев меня, он отложил топор и пошёл навстречу. «Нашёл?» – спросил он без предисловий, вглядываясь в моё лицо. «Нашёл», – кивнул я.

В лесном. Жива. Но… И я рассказал ему о том, что увидел, о её помутнённом рассудке, о бродяге Грише, о том, что она меня не узнала и боится.

Дед Василий слушал, хмуря густые седые брови. «Да, дела…», – протянул он, когда я закончил, – «значит, не одна она там. Это, с одной стороны, и хорошо. Не дал ей помереть с голоду, а с другой – плохо.

Теперь он её своей считает. Просто так не отдаст. Я не собираюсь её там оставлять», – твёрдо сказал я. «Я заберу её сегодня же.

Погоди, служивый, не руби с плеча», – остановил меня дед. «С силой тут не возьмёшь. Ты для неё сейчас чужой человек. А он – свой.

Если ты начнёшь её силой уводить, она только больше испугается. И он за неё заступится. Неизвестно, что у него на уме. Может, и ножом пырнёт в потьмах.

Он был прав. Я вспомнил тяжёлый, недобрый взгляд Гриши. «И что же мне делать?» – спросил я в отчаянии. «А делать вот что», – сказал дед Василий, – «пойдём в дом.

Бабка моя тебе баню истопит. Поешь по-человечески, поспишь. А потом будем думать. Утро вечера мудренее.

Я не стал спорить. Усталость навалилась на меня всей своей тяжестью. Баня горячая, с запахом берёзового веника, смыла с меня не только грязь, но и часть душевной тяжести. А потом я сел за стол, и жена деда Василия, тихая, улыбчивая баба Маруся поставила передо мной тарелку дымящихся щей домашних котлет с картошкой…