Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

Никто не останавливался. Я шёл по обочине, и с каждым шагом родной посёлок оставался всё дальше позади. Я шёл несколько часов. Ноги гудели, спина промокла от пота.

Я сделал привал у лесополосы, съел кусок хлеба, запил тёплой водой. Я думал о маме. Как она шла здесь? Одна, без денег, без еды.

Эта мысль придавала мне сил. Если она смогла, то и я смогу. К вечеру, когда я уже почти выбился из сил, рядом со мной притормозил старенький запорожец, груженный какими-то мешками. За рулём сидел седой, усатый дед в кепке.

«Куда путь держишь, служивый?» Крикнул он, перегибаясь через пассажирское сидение. «В сторону старого дома отдыха лесной», – ответил я. «Ого!» – хмыкнул дед. «Далековато.

И что ты там забыл, в этой дыре? Там же одни волки да призраки коммунизма остались». «Мать ищу», – просто ответил я. Дед посмотрел на меня внимательно, его взгляд потеплел.

«Садись», – сказал он. «Мне не совсем по пути, но километров двадцать подброшу. Всё ближе будет». Я с благодарностью залез в машину.

В салоне пахло бензином и сушеными яблоками. Мы тронулись. «Мать! Говоришь, ищешь?», – переспросил дед, не отрываясь от дороги.

«Потерялась, что ли?» И я, сам от себя не ожидая, рассказал ему всё. Про армию, про возвращение, про брата, про поиски, про записку на кладбище. Он слушал молча, только изредка кивал и крякал от возмущения.

Когда я закончил, он долго молчал, а потом сказал. «Да, дела… родной брат называется. Сволочь он у тебя, сынок, уж прости за слово. Таким на том свете в отдельном котле место готовят».

Он снова помолчал, а потом добавил. «А мать у тебя… Кремень. Не каждая бы так смогла. Уйти, чтобы не мешать и никого не винить.

Сильная женщина. От его простых, сочувственных слов у меня стало немного легче на душе. Впервые за эти дни кто-то разделил со мной мою боль». «Я тебя до поворота на лесной довезу», – сказал дед.

«А там тебе еще километров семь лесом топать. Ты это… осторожнее там. Места глухие. И не факт, что она там.

Могла ведь и дальше уйти». «Знаю», – кивнул я. «Но это мой единственный шанс. Мы доехали до поворота.

Это была едва заметная заросшая травой лесная дорога. Я вышел из машины». «Спасибо вам, отец», – сказал я, протягивая ему руку. «Да не за что, сынок».

Он крепко пожал мою руку своей мозолистой твердой ладонью. «Ты вот что…» Он порылся в бардачке и достал старый, но мощный фонарик. «Возьми, пригодится.

И вот еще…» Он протянул мне пакет с пирожками. Жена в дорогу напекла. «С картошкой, горячие еще.

Подкрепись…» Я пытался отказаться, но он и слушать не хотел. «Бери, бери. Тебе силы нужны.

Даст бог, найдешь свою маму. А как найдешь, привози ее ко мне в деревню. Мы тут рядом живем, в Сосновке. Меня спросишь, деда Василия.

Любой покажет. Приютим, не обидим». Я стоял с этим фонариком и пакетом пирожков в руках и не знал, что сказать. Чужой незнакомый человек проявил ко мне больше участия, чем родной брат.

«Спасибо», – только и смог выдавить я, – «бывай служивый». «И удачи тебе!», – крикнул он на прощание, и его запорожец чихнув скрылся за поворотом. Я остался один на пороге темного незнакомого леса. В руке у меня был еще теплый пирожок, а впереди – семь километров неизвестности.

Я включил фонарик, и его яркий луч выхватил из темноты начало заросшей тропы. Я сделал первый шаг вглубь леса, в свою Петровщину. Лес встретил меня враждебно, густые кроны деревьев смыкались над головой, почти не пропуская остатки вечернего света. Сразу стало темнее и холоднее.

Воздух был густой, влажный, пахнущий прелой листвой, грибами и чем-то еще тревожным и диким. Дорога, едва заметная днем, теперь почти растворилась во мраке. Луч фонаря выхватывал из темноты уродливые корни, похожие на скрюченные пальцы, скользкие от мха камни и черные провалы луж. Я шел, постоянно спотыкаясь и оступаясь.

Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял меня вздрагивать. Где-то вдали ухнула сова, и от этого звука по спине пробежал холодок. Я был один в этом огромном равнодушном лесу, и чувство одиночества было почти осязаемым. Я достал из пакета еще теплый пирожок.

Запах печеного теста и картошки на мгновение вернул меня в мир людей, в мир уюта и тепла. Я ел на ходу, жадно стараясь не думать о том, что ждет меня впереди. Семь километров, в обычной жизни час-полтора неспешной ходьбы. Но здесь, в ночном лесу, по разбитой, заросшей дороге, это расстояние казалось бесконечным.

Я шел, ориентируясь по мху на деревьях и по едва заметной колее, оставленной, наверное, еще во времена, когда дом отдыха функционировал. Часа через два лес внезапно расступился. Я вышел на большую поляну, и впереди, в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь тучи, я увидел его. Дом.

Точнее, то, что от него осталось. Огромное трехэтажное здание с выбитыми окнами, которые чернели, как пустые глазницы. Штукатурка осыпалась, обнажив кирпичную кладку, поросшую мхом и плющом. Крыша в нескольких местах провалилась.

Вокруг него стояли несколько маленьких домиков-коттеджей, таких же разрушенных и заброшенных. И за всем этим, в лунном свете, поблескивала темная неподвижная гладь Большого озера. Зрелище было одновременно и величественным, и жутким. Мертвый город-призрак посреди леса.

Я постоял на краю поляны, собираясь с духом. Здесь ли она? Мог ли человек выжить в этом мёртвом месте? «Мама!», – крикнул я, и мой голос прозвучал слабо и сиротливо в этой оглушающей тишине.

Ответом мне было только эхо, отразившееся от стен разрушенного здания. Я медленно пошёл к главному корпусу. Двери были сорваны с петель. Я шагнул внутрь, в зияющую черноту холла.

Луч фонаря заметался по стенам, выхватывая из темноты остатки былой роскоши. Обрывки дорогих обоев, куски лепнины на потолке, перевёрнутую мебель. Под ногами хрустело битое стекло и штукатурка. Воздух был спёртый, тяжёлый, пропитанный пылью и забвением.

Я прошёл по коридору первого этажа, заглядывая в пустые комнаты. Везде была одна и та же картина разрухи. Пустота. Никаких следов человека.

Я поднялся по широкой, когда-то, видимо, парадной лестнице на второй этаж. Ступени скрипели и шатались под ногами. Здесь было то же самое. Пустые номера, разграбленные и заваленные мусором.

Мне становилось всё страшнее. Я ошибся. Её здесь нет. Я пришёл в никуда…