Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

Она всё время её на груди носила, – сказал он. «Не теряй». «А ты?» – спросил я. «Ты как же?»

«А я что?» – он криво усмехнулся. «Я привык один. Идите с Богом». Я помог маме подняться.

Она обернулась и посмотрела на Гришу. «Спасибо тебе, Григорий», – сказала она тихо. «За всё спасибо». Он ничего не ответил.

Только махнул рукой и снова скрылся в тёмном проёме двери. Мы уезжали, и я видел его силуэт в чёрном окне. Он стоял и смотрел нам вслед. Чужой, угрюмый человек, который спас мою мать и теперь снова остался один в этом мёртвом доме у озера.

И на душе у меня было тяжело. Я увозил маму, но оставлял здесь человека, которому был обязан больше, чем кому-либо другому. Мы вернулись в Сосновку, когда уже совсем стемнело. Дорога назад была молчаливой.

Мама задремала, положив голову мне на плечо, как в детстве. Я смотрел на её измученное, но умиротворённое лицо и чувствовал, как внутри что-то меняется. Гнев и жажда справедливости, которые горели во мне все эти дни, уступали место огромной всепоглощающей нежности и чувству ответственности. Теперь у меня была только одна задача – вернуть её к жизни.

Баба Маруся встретила нас на пороге. Она всплеснула руками, увидев маму, обняла её, заплакала. «Анночка, милая, нашлась! Слава тебе, Господи!»

Она увела маму в дом, в заранее приготовленную для неё комнату. Я слышал, как она тихим голосом уговаривала её поесть, как журчала вода в умывальнике. А я остался во дворе с дедом Василием. «Ну вот, сынок, и дома вы!» сказал он, положив мне руку на плечо.

«Теперь всё наладится». «Спасибо вам, дед Василий!» сказал я, и голос мой дрогнул. «Если бы не вы…» «Брось!» – отмахнулся он.

«Люди должны помогать друг другу. Иначе какие мы люди?» Я остался жить у них. Мама потихоньку приходила в себя.

Первые дни она почти всё время спала, изредка просыпаясь, чтобы поесть. Баба Маруся отпаивала её травяными отварами, кормила куриным бульоном, как маленького ребёнка. Память к ней возвращалась медленно, урывками. Она то узнавала меня, радовалась, плакала, то снова уходила в себя, в свой мир, где все были живы и счастливы.

Она не рассказывала о том, что с ней произошло. Казалось, её мозг заблокировал эти страшные воспоминания. Она не говорила ни о Николае, ни о жизни на рынке. Только иногда по ночам она вскрикивала во сне, и я прибегал в её комнату, садился рядом, держал её за руку, пока она не успокаивалась.

Я помогал деду Василию по хозяйству. Колол дрова, чинил забор, носил воду. Физическая работа помогала отвлечься от тяжёлых мыслей. Вечерами мы сидели на кухне, пили чай, и я слушал неторопливые рассказы деда Василия о его жизни.

Это были простые истории о простых людях, о труде, о радостях и горестях, и в них было больше мудрости, чем во всех книгах, что я читал. Через пару недель мама уже начала выходить во двор, сидеть на завалинке, греясь на осеннем солнце. Она всё ещё была слаба, но в её глазах появился осмысленный блеск. Она начала разговаривать, сначала короткими фразами, потом всё больше и больше.

Она вспоминала своё детство, нашу жизнь с отцом, смешные случаи из моего детства. О последнем годе по-прежнему ни слова. Однажды вечером, когда мы сидели вдвоём на крыльце и смотрели на закат, она вдруг сказала, «Надо домой, Лешенька». Я вздрогнул.

«Мама, мы и так дома», сказал я мягко. «Нет». Она покачала головой. «Это чужой дом, хоть и добрый.

А наш дом там. Его надо в порядок привести». Я не знал, что ей ответить. «Наш дом».

Теперь это был дом Николая. Возвращаться туда было немыслимо. «Там Коля с семьёй живёт», осторожно сказал я. «Знаю», кивнула она.

«Но дом-то наш. Отцовский. Мы не можем его бросить». Я смотрел на неё и понимал, что она права.

Это был её дом. И она имела право туда вернуться. Но как? Начать войну с собственным братом?

Судиться? На следующий день я сказал деду Василию о нашем разговоре. «Что ж», сказал он, подумав, «может, она и права. Негоже человеку без своего угла жить.

Да и от правды не убежишь. Рано или поздно ей придётся встретиться с Колей. И тебе тоже. Я не хочу с ним воевать, признался я…