Сын вернулся после 5 лет контракта и не нашел дома мать. Оказалось, старший брат сделал с ней это…

Но и уступать ему дом я не собираюсь». «А ты не воюй», сказал дед. «Ты поговори. По-мужски.

Без крика и без угроз. Просто скажи ему всё, что думаешь. И что мать жива и хочет домой. А там посмотрите».

Его слова показались мне правильными. Бегать от проблемы – не выход. Нужно было её решать. Через несколько дней, когда мама почувствовала себя ещё лучше, я сказал ей, что поеду в наш посёлок.

Один. Чтобы поговорить с Николаем. Она забеспокоилась, начала отговаривать. Но я был твёрд.

Дед Василий дал мне свою телегу. Я поехал не с пустыми руками. Взял с собой овощей с огорода, банку мёда с пасеки. Не в качестве подкупа, а просто так.

Потому что так было правильно. Когда я подъехал к нашему дому, у меня снова защемило сердце. За месяц ничего не изменилось. Тот же заросший сад.

Те же покосившиеся ворота. Дверь мне открыл Николай. Увидев меня, он побледнел. «Ты?» – прохрипел он.

«Что тебе ещё надо?» «Поговорить», – сказал я спокойно. Он нехотя впустил меня. В доме было прибрано, но всё так же пахло чужим, неуютным бытом.

Ольга с ребёнком на руках выглянула из комнаты, увидела меня и тут же скрылась. «Я нашёл её», – сказал я, глядя брату в глаза. Он вздрогнул, но промолчал. «Она жива», – продолжал я.

«Еле жива». Я нашёл её в заброшенном доме отдыха, в лесу. Голодную, больную, почти потерявшую рассудок. Я рассказывал ему всё, не упуская ни одной детали.

Про рынок, про немого мальчика Сеню, про бродягу Гришу, который её спас. Я говорил спокойно, без злости, просто констатируя факты. Николай слушал, опустив голову. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали.

Когда я закончил, он долго молчал. «Я не хотел», – наконец выдавил он глухо. «Оно как-то само так получилось. Сначала одно, потом другое.

Ольга всё пилила, что мать мешает, что места мало. Ребёнок маленький. Я думал, она к тёте Галине пойдёт. «Она не пошла», – сказал я.

«Она пошла на улицу. И целый год жила как бездомная собака». Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.

«Прости», – прошептал он. «Лешка, прости меня, если сможешь». Я смотрел на своего старшего брата, на этого взрослого, сильного мужика, который сейчас плакал, как мальчишка и не чувствовал злорадства, только горечь. «Не у меня прощения проси», – сказал я.

«У неё». «Она… Она не простит», – он покачал головой. «Она твоя мать. Она уже простила».

Мы долго сидели молча. Потом я сказал, «Она хочет домой». Николай вскинул на меня голову. «Этот дом – её.

И отцовский. Она имеет право здесь жить». «Но… Куда же мы?» – растеряно спросил он. «Не знаю», – честно ответил я.

«Это вам решать. Можете остаться. Места всем хватит, если не считать себя хозяевами, а просто детьми своей матери. Или можете уйти.

Но дом этот – её. И я не позволю больше её обижать». Я встал. «Я вернусь через три дня с ней.

А ты думай». Я вышел из дома, оставив его одного со своей совестью. Я не знал, какое решение он примет. Но я сделал то, что должен был.

Я вернул в этот дом правду. А остальное было уже не так важно. Я ехал обратно в Сосновку и чувствовал, что самый тяжелый бой в моей жизни окончен. Я не победил, но и не проиграл.

Я просто сделал то, что должен был сделать сын. Через три дня мы вернулись. Дед Василий снова дал нам свою телегу, но на этот раз я сидел на облучке один. Мама, одетая в чистое платье, которое ей отдала баба Маруся, сидела позади, на охапке сена и молча смотрела на дорогу.

Она была спокойна. Но это было спокойствие человека, идущего на испытание. Когда мы подъехали к дому, я увидел, что ворота стоят прямо. Кто-то вбил новый столб и навесил створку.

Бурьян во дворе был выкошен. Не идеально, но было видно, что здесь работали. На крыльце нас ждали все трое Николай, Ольга и их маленький сын. Николай был бледный, осунувшийся…